Если задать вопрос, чего больше было у нас, офицеров,
в первый период войны – личной храбрости, бесстрашия и отваги в
бою или же умения по-настоящему воевать с хорошо подготовленным
противником, т.е. умения противопоставить его тактике свою тактику,
то откровенно придется ответить так. Тактически противник был подготовлен
лучше, операции велись продуманно и целенаправленно, к тому же немецкие
офицеры имели больший опыт ведения войны, чем мы. Легкость побед,
капитуляция многих армий в Европе, внезапность и сила ударов, нанесенных
Красной Армии в первый период войны вскружили голову не только немецким
генералам и офицерам, но и рядовым солдатам немецкой армии. Они
уверовали в непогрешимость своего военного искусства и во всеуслышание
каждый день хвастливо кричали, что Красная Армия уже разгромлена,
что через 5-6 недель они займут Москву. На колонны наших отступающих
частей сыпались тысячи листовок с предложением прекратить сопротивление
и сдаться в плен.
Однако я не помню, по крайней мере, на нашем фронте случая, когда
бы подразделения в полном составе или хотя бы частично переходили
на сторону врага. На территории, занятой противником, оставались
разве только раненые, которых не успели подобрать наши санитары.
Мы несли большие потери, но все русские люди предпочитали смерть
в открытом бою, нежели сдаться в плен.
Организованное сопротивление Красной Армии возрастало с каждым днем,
и к октябрю 1941 года немцы, перепутав все свои планы, вынуждены
были прекратить наступление и на нашем фронте, остановиться на линии
Осташков – Старая Русса – Новгород.
Начались упорные оборонительные бои.
Работая в новой для меня должности помощника начальника штаба 580
стрелкового полка, вместе с начальником штаба капитаном Ереминым
начали мы разрабатывать на бумаге и на картах планы и полными днями
проверяли, как организовывается оборона. В это время отрывались
траншеи, строились огневые точки и блиндажи, оборудовались огневые
позиции артиллерии, организовывалась схема огня и взаимодействия
с соседями. Немцы тоже усиленно окапывались.
По отношению к нам они занимали лучшие позиции. Их оборона, как
правило, строилась на возвышенных местах вблизи дорог, тогда как
мы строили свои укрепления в глухом лесу, в болотах. Здравый смысл
подсказывал: организуй оборону на господствующих высотах, будет
больший обзор и меньше потерь. Вопреки этому смыслу действовал приказ
«Ни шагу назад», и мы его твердо исполняли.
Откопают, бывало, красноармейцы траншею в рост человека, а через
4-5 часов она наполовину наполняется водой. Так мы и боролись не
только с атакующим противником, но и с грязью, находясь по колено
в воде, пока не наступили зимние морозы.
Немецкие войска в это время находились у стен Ленинграда и усиленно
рвались к Москве. Время было страшное и тревожное.
Немецкая пропаганда усиленно старалась внушить нашим красноармейцам,
что Москва занята немцами, что Гитлер через неделю будет принимать
в Москве парад своих войск.
Действительно, парад был. Он был посвящен 24 годовщине Октябрьской
революции. По Красной площади шли не немецкие солдаты, а солдаты
Красной Армии. Сразу же с парада они уходили на фронт.
Действия Северо-Западного фронта, на котором мне
пришлось воевать до середины 1944 года, незаслуженно обойдены молчанием
как в самой истории Великой Отечественной войны, так и в воспоминаниях
и мемуарах крупных военачальников. Расположенный между Москвой и
Ленинградским фронтом, на стыке двух очень важных оперативно-тактических
направлений, он сковывал действия крупных сил противника в районе
Демянск – Лычково, где была окружена 16 немецкая армия численностью
100 тысяч человек. С началом ее окружения в январе 1942 года бои
на всем фронте носили затяжной и кровопролитный характер. Ожесточенные
стычки происходили каждый день: то нас атаковали немцы, стараясь
вырваться из окружения, то переходили в атаку наши части.
Действовать нам приходилось в тяжких условиях лесов и сплошных болот.
Плохо вооруженные, голодные и изнуренные красноармейцы показывали
чудеса стойкости и храбрости. Часто дело доходило до рукопашных
схваток. Именно на нашем фронте совершил свой бессмертный подвиг
Александр Матросов, заслонивший телом амбразуру немецкого ДОТа.
Наступил октябрь 1941 года. Распутица сменилась
холодами. Выпал первый снег. По мере приближения зимы на фронт начало
поступать теплое обмундирование – полушубки, шапки, валенки, рукавицы.
Поступала также техника и вооружение. На помощь приходили новые
лыжные батальоны из красноармейцев-сибиряков.
В конце ноября – начале декабря 1941 года началось наступление Красной
Армии под Москвой. Противник был отброшен на запад километров на
250-300 от столицы.
Перешел в наступление и наш Северо-Западный фронт. Одна, южная часть
войск фронта из-под города Осташков двинулась на Великие Луки и
в январе освободила его от фашистов. Другая, северная часть войск
фронта, в которую входила и наша 188 стрелковая дивизия, с Валдайских
высот двинулась на Старую Руссу.
Немцы за несколько месяцев обороны очень сильно укрепили свои позиции
на большую глубину. Начиная с переднего края и в глубину до 50 километров
они оборудовали местность долговременными сооружениями, проволочным
заграждением, минными полями. Наше продвижение вперед осуществлялось
медленно. В иные дни мы с трудом преодолевали 3-4 километра за день.
Отступая, немцы сжигали и разрушали все деревни. В отдельных уцелевших
домах и блиндажах они устанавливали мины с часовым механизмом, и
это наносило нам немалый вред.
Наступили сильные морозы, достигавшие 25-30 градусов. Видно было,
что отступая и сжигая все, где можно было бы укрыться и обогреться,
немцы хотели заставить нас замерзать в открытом поле, на снегу.
Но получилось все наоборот. Рассчитывавшие разгромить Красную Армию
молниеносно и закончить войну летом, немцы оказались совершенно
не подготовленными для ведения войны зимой.
Русские морозы для немецких солдат, одетых по-летнему, были адом
кромешным. Что только они не придумывали, чтобы как-то избежать
обморожения. На сапоги, подкованные железом, мастерили сплетенные
из соломы лапти-«эрзацы». Поверх головного убора напяливали отнятые
у местного населения шали или платки, а то и просто чулки. Походили
они на пугало, которое русский мужик в старину устанавливал в огороде
против ворон. Но все это не спасало фашистских вояк от морозов.
Однажды мы с начальником штаба полка капитаном Ереминым обнаружили
в лесу около 70 трупов фашистов, не убитых или раненых, а просто
окоченевших за ночь от лютого мороза. Запомнился мне один довольно
молодой «фриц», который обхватил руками ствол дерева, да так и замерз.
Мы были в это время одеты в теплые русские полушубки и легче переносили
морозы. Вместо отвращения мы как-то сочувственно смотрели на немецкое
воинство, но немецкие войска отступали, конечно, не в результате
морозов. А в результате мощных ударов нашей армии.
С каждым днем мы все больше и больше взламывали оборону противника
и продвигались вперед, и с каждым днем мы видели на освобожденной
земле жуткую картину зверств, чинимых фашистами. От деревень оставались
одни пепелища, и на окраине почти что каждой деревни встречались
виселицы с повешенными русскими мужчинами, женщинами, а иногда и
юношами с ярлыком на груди «партизан».
Нас встречали осиротевшие дети и очумевшие от страха женщины, всюду
валялись неподобранные трупы немецких солдат, брошенные пушки, машины,
повозки.
Наступление группы наших войск на северном участке фронта продолжалось
до января 1942 года. Мы продвинулись километров на 90-100, подошли
вплотную к городу Старая Русса. Южнее города, километрах в 30, на
реке Ловать соединились с войсками, действовавшими севернее нас,
и полностью окружили всю 16 немецкую армию.
Начались ожесточенные бои по ее уничтожению.
Но расчленить ее и уничтожить не удалось, слишком мало мы имели
войск и танков, которых здесь применить было просто невозможно.
В одном из боев, утром 12 января 1942 года я был ранен. Опишу, как
это произошло.
Взвод разведчиков численностью около 30 человек ночью был направлен
на опушку леса, километрах в двух от расположения полка с задачей
определить, где находится противник. Связь с разведчиками и их действия
начальник штаба возложил на меня. Захватив с собою две катушки проводов
и телефонный аппарат, разведчики ушли. Шло время, но связи с ними
не было: то ли был перебит провод, то ли не работал аппарат. Где
находятся разведчики, мы не знали. Нас с начальником штаба это начало
беспокоить. Не то в шутку, не то серьезно капитан Еремин сказал:
«А не попали ли наши разведчики к немцам» и приказал мне любой ценой
связаться с ними или разыскать их.
Наступило утро. Я взял с собою одного красноармейца, прицепил на
ноги лыжи и пошагал по следу, который оставили после себя разведчики,
в сторону той опушки леса, где, по моим предположениям, они и должны
были находиться.
Мне встретилась в лесу широкая просека-вырубка, которую надо было
преодолеть. Когда я уже был на середине этой просеки, справа раздался
выстрел из пушки, и в ту же секунду метрах в 20 перед нами разорвался
осколочный снаряд, да так громко, что в ушах зазвенело. Что было
дальше, я не помню. Стрелял ли немец еще раз, я не слышал. Мозг
мой начал работать с такой быстротой, с какой крутится лента в киноаппарате.
В какое-то мгновение перед глазами промелькнула вся жизнь, все впечатления
с детских времен, как иногда бывает во сне. Когда же я очнулся,
лежа на спине, первым, что пришло в голову, было: «А жив ли я, и
не сон ли это?».
Левая рука моя не двигалась, правая нога одеревенела, я чувствовал
какую-то стужу, будто бы в валенки кто-то положил кусок льда. Это
остывала кровь. Оказалось, что я был живой. Попытался подняться,
но не смог, словно тело мое примерзло к земле. Тут я услышал приглушенный
стон. Это стонал тот самый красноармеец, который был со мною. Он
тоже был ранен и беспомощен что-либо сделать.
Неожиданно над моею головой появился какой-то человек и смотрел
прямо мне в глаза. Он был одет в белый маскировочный халат, с автоматом
на груди и так пристально меня рассматривал, будто бы он впервые
видел человека, или же я был существом, свалившимся с Луны. Это
был один из разведчиков, которых я разыскивал. Он был совсем молод,
но действовал, как заправский солдат. Прежде всего, он оттащил меня
в ту самую воронку от снаряда, полагая, что дважды снаряд в одно
и то же место не попадет, дал мне закурить, положил на спину, а
на грудь мне положил автомат. Сказав, что скоро за нами придут санитары,
он ушел.
Действительно, скоро подошли два пожилых солдата, один с санитарной
сумкой, но без носилок. Положили они меня на мои же сломанные лыжи
и поволокли головой вперед по глубокому снегу.
Оказался я в расположении штаба полка почти что в окоченевшем состоянии.
Разрезали рукав полушубка и один сапог, завязали раны бинтами, налили
стакан водки – не то для храбрости, не то для того, чтобы согреть
озябшее тело, погрузили в сани и отправили в медсанбат. Ночью меня
погрузили на носилках в самолет «У-2», и оказался я в полевом госпитале
в селе Едрово, расположенном между Вышним Волочком и Валдаем. Тут
из меня извлекли семь осколков «благородного крупповского металла»,
как сказал хирург.
Раненых было очень много, почти что в каждом доме были «палаты».
Я лежал в каменном доме, расположенном в середине деревни, в здании,
где до этого размещался сельсовет.
Когда я стал поправляться, то от нечего делать стал писать дневник
по горячим следам первых месяцев войны. Этот маленький блокнот и
сейчас хранится где-то дома.
В госпитале находилось много раненых. Некоторые лежали пластом,
дожидаясь своей смерти или эвакуации в тыловой госпиталь. Другие,
опираясь на костыли, разгуливали по коридорам. Некоторые стонали
от боли, но большинство не унывало. Каждый рассказывал друг другу
о своем геройстве, проявленном в бою. Многие, конечно, преувеличивали,
попросту врали, поскольку поди проверь, так оно было на самом деле,
и где тут правда, а где сказка.
Помнится, по соседству со мною лежал молодой лейтенант с перебитой
правой рукой. Врачи ему прописали массаж пальцев, которые плохо
двигались. Так этот лейтенант целыми днями играл на гитаре и пел
песни, чтобы не скучно было другим. Пел он складно, и мне запомнилась
одна песня, в которой есть такие слова: «Смерть не страшна, с ней
не раз мы встречались в бою». В песне поется, что смерть не страшна...
Но это только в песне. На самом деле в бою, конечно, было страшно,
но человек ко всему привыкал. Доведенный до отчаяния, он как бы
не обращал ни на что внимание. Но умирать никому не хотелось. Даже
самый пожилой человек, будь ему и 100 лет, не хочет добровольно
ложиться в гроб и быть закопанным в землю.
Когда я начал поправляться, в госпиталь ко мне приехала жена. Она
мне рассказала, что им пришлось пережить, как, спасаясь от немцев,
бежали из Вильно, и как немцы пришли в нашу родную деревню, сожгли
все дотла, и как потом они вырвались из немецкого плена. Голодные,
раздетые и разутые, вернулись они на пепелище и стали жить в землянке
вместо дома.
Пробыла она у меня в госпитале 2 дня и уехала обратно в деревню,
а я был скоро выписан из госпиталя и опять направлен на фронт.
Каждый солдат свою часть считал родным домом и
старался после госпиталя обратно вернуться в нее. Так хотелось и
мне вернуться в 188 дивизию. Но в свою дивизию я не попал, а был
направлен в 127 стрелковую бригаду на должность начальника штаба
отдельного стрелкового батальона. В батальоне было 6 рот общей численностью
около 600 человек.
127 отдельная стрелковая бригада формировалась в Сибири летом 1941
года из курсантов, не успевших окончить военных училищ. Она принимала
участие в боях осенью 1941 года и зимой 1942-го. Бригадой командовал
полковник А.И. Негода, впоследствии Герой Советского Союза, получивший
это звание в мае 1945 г. за штурм Рейхстага.
К моменту моего прибытия в бригаду она находилась на отдыхе и пополнялась
людьми и техникой в лесах под Валдаем. Четвертым батальоном, куда
я был назначен начальником штаба, командовал капитан Кашин, заместителем
был капитан Дренов, а комиссаром – капитан Гребенюк. Вскоре звание
«капитан» было присвоено и мне, так что руководство батальона находилось
в руках капитанов. Это были молодые, но уже хорошо обстрелянные
кадровые офицеры. Старшему из нас, капитану Кашину, было 30 лет,
а самым младшим из нас был я, мне шел всего 26 год от роду.
А на фронте в это время происходило следующее.
Окруженная со всех сторон еще зимой 1942 года, 16 немецкая армия
всеми силами пыталась разорвать кольцо, и ей удалось в мае месяце
прорвать нашу оборону в районе деревни Рамушево на реке Ловать.
Образовался узкий, километров в 15, коридор, по которому немцы усиленно
начали стягивать войска и технику на помощь окруженным. Такое положение
не устраивало наше Верховное Главнокомандование. Чувствовалось,
что Верховный был недоволен действиями войск фронта и сомневался
в способностях командующего. Последовал приказ восстановить положение,
т.е. вторично замкнуть кольцо окружения.
Совершив трехдневный марш, наша бригада заняла исходное положение
для наступления в Сучанских болотах, по правому берегу реки Ловать,
прямо перед коридором. Нашему батальону отвели участок для сосредоточения
прямо по берегу реки.
Немцы за это время сильно укрепили свои позиции, оборудовали огневые
точки, нарыли траншеи, на глубину до трех километров кругом все
заминировали.
Рано утром 16 мая 1942 года началась сильная артиллерийская обработка
переднего края обороны противника. Артподготовка продолжалась минут
40, за это время по противнику была выброшена не одна тысяча снарядов,
мин и фугасов. На узком участке шириной километра в три в воздухе
стоял столб дыма и песка. Были разрушены все траншеи, изломаны все
деревья на опушке леса. Казалось, что на этом пятачке не осталось
ничего живого. Но при планировании артподготовки нами был допущен
существенный просчет. Как и прежде, артподготовка велась с уничтожением
целей на переднем крае и переносом огня в глубину. Немцы это учли,
и с началом нашей артподготовки большую часть живой силы отвели
в третью траншею, в глубину. В передней траншее сидели их отдельные
пулеметчики и автоматчики, которые, пока были живы, вели беспорядочный
огонь в нашу сторону. Молчала и их артиллерия.
После артподготовки по сигналу красных ракет поднялась в атаку наша
пехота. Ей удалось ворваться в первую траншею, но в это время немцы
открыли ураганный огонь артиллерии по нашей пехоте. С воздуха посыпались
сотни авиационных бомб. Под прикрытием своей артиллерии и авиации,
минут через 30 немецкая пехота, отсиживающаяся до этого времени
в третьей траншее, ринулась в контратаку. Завязалась страшная неразбериха,
доходящая до рукопашных схваток. Всюду стрекотали пулеметы и автоматы,
рвались ручные гранаты, раздавались крики на русском и немецком
языках. Все перемешалось. Где были наши, а где были фашисты, никто
из нас, руководивших боем, е знал. Командир бригады требовал от
меня ежеминутно докладывать ему, как идут дела, где наши. А что
я мог ему доложить? Капитан Кашин с комиссаром были в самом пекле,
но ни с ними, ни с ротными никакой связи не было.
Прихватив с собою связиста с радиостанцией, я помчался туда же.
Пробегая под разрывами снарядов в надежде найти командира, в траншее
я встретил капитана Мишку Дренова, перевязывающего бинтом себе голову.
Так уж случилось, что забыв про радиостанцию, мы с Мишкой рванулись
по ходу сообщения вперед. На повороте траншеи мы наткнулись на двух
фашистов. Увидев нас, они подняли руки вверх и что-то лопотали на
непонятном нам языке. Они дрожали от страха, но и мы в первое мгновение
тоже растерялись. Без всякой на то необходимости Дренов ударил одного
фрица прикладом по голове, затем, связав им руки, повел их куда-то
по траншее и, как он позже говорил, отдал их оказавшимся поблизости
нашим танкистам.
Бой продолжался весь день. Ни нам, ни немцам не удалось изменить
положения. Понеся большие потери, пришлось закрепиться в захваченных
траншеях и по приказу старшего командира перейти к обороне.
Я коротко описал еще один день войны, каких было еще много. В этом
бою погибло много наших красноармейцев и офицеров. Никто из нас
не был награжден ни орденом, ни медалью. Старшие командиры полагали
такие действия неудачными, поэтому и не считали нужным кого-либо
награждать. Я никогда не разделял подобного отношения к людям, которых
обычно называли «рядовыми тружениками войны». Среди них всегда находились
герои независимо от того, удачный или неудачный бой или маневр совершила
их часть.
Бои в этот день велись по всему фронту, но окружить немцев вторично
не удалось. С мая 1942 года войска фронта перешли, как тогда было
принято выражаться, «к подвижной, маневренной обороне».
На всем громадном фронте продолжались ожесточенные сражения…
